FeodorSfinks писал(а):Милла; У меня другие цели. Позвольте спросить, какие? Самой познать, чтоб другие не знали или не понимали? Если так? Какой смысл? Какую, это может принести пользу?

FeodorSfinks писал(а):Центурия 1 Катрен 1; Я сижу ночью, один, в тайном кабинете,
Опершись на медную подставку,
Язычок пламени, выходящий из одиночества,
Приносит успех тому, кто верит не напрасно. Мне Милла, не понятно. Что Вы имели ввиду?

FeodorSfinks писал(а):Milla Dihe; Центурия 1 Катрен 1; Я сижу ночью, один, в тайном кабинете,
Опершись на медную подставку,
Язычок пламени, выходящий из одиночества,
Приносит успех тому, кто верит не напрасно. Мне Милла, не понятно. Цитата; Язык пламени, выходящий из одиночества. Это видение Милла у Нострадамуса, которое приносит успех тому, кто верит не напрасно, а мыслит духовно и верит в пророчества.

То же должно судить и о маленьком заглавии, которое читается по-разному, а именно:

Legis cantio, или, скорее, Legis cantio contra ineptos Criticos
(«Предостережение закона» или «Предостережение закона против невежественных Критиков»)

Что достаточно выражает тот же смысл, как если бы кто хотел сказать: «Песнь» или (лучше сказать) «предосторожность»

Закона против тех, кто не способен верно судить о Пророчествах Нострадамуса как должно и кто, следовательно, может быть лишь весьма несправедливыми Цензорами или Критиками.

Это чтение, оставаясь таким, каким мы его только что изложили, легко позволяет теперь доказать Учёным, что Нострадамус самым точным образом подражал Сильвию, ибо:

1°. Нострадамус ставит в первом стихе относительное qui, que, quod (который, которую, которое) без всякого предшествующего, согласно тому, что сказал Сильвий, Цент. I, Гл. XCVII.

2°. Он говорит hosce versus (эти вот стихи), чтобы сказать meos praesentes versus (мои настоящие стихи), Цент. I, Гл. LXXXVII.

3°. Он говорит prophanum vulgus (профанная чернь), а не наоборот vulgus prophanum, согласно Гл. XXV той же Цент.

4°. Он говорит prophanum vulgus & inficiunt (чернь профанная и оскверняют), и не говорит prophanum & inficiunt vulgus, согласно Гл. XI Цент. II.

5°. Он говорит ne attrectato (чтобы не прикасались), тщательно избегая говорить non attrectato, Цент. III, Гл. LXXVI.

6°. Он начинает свой третий стих с прилагательного omnis (всякий), следуя Гл. XXXIII Цент. I.

7°. Он говорит omnesque (и всех), и не говорит etomnes, согласно Гл. XLVII Цент. III.

8°. Он ставит в последнем стихе предшествующее ii (те) после относительного qui, que, quod, следуя Гл. LXIV Цент. I.

9°. Он ставит также это же относительное ii после faxit или facit, по примеру Цицерона: Otio fruor, non illo quidem quo debacchatus est is qui quondam peperit otium civitati (Я наслаждаюсь досугом, но не тем, которым бесновался тот, кто некогда породил досуг для государства), согласно Гл. XII Цент. II.

10°. Наконец, он четыре раза подряд в конце каждого стиха употребляет будущее повелительного наклонения (futurum imperativi) вместо настоящего, согласно Гл. XI Цент. III.

Вот, следовательно, прекрасное доказательство, более чем убедительное для людей Учёных, что Нострадамус самым точным образом следовал и подражал Сильвию в этом Латинском Четверостишии. Но это было бы ещё ничем, если бы он не подражал и не следовал ему также в Галльских Четверостишиях, — что мы покажем в дальнейшем, после того как переведём на Французский этот маленький Латинский Рифмованный стих (Rhythme), пока он у нас под рукой и мы ещё над ним размышляем; ибо есть прекрасные наблюдения, которые надлежит сделать для всего дальнейшего хода этого Сочинения тем, кто захочет дать себе труд и кто будет достаточно проницателен, чтобы уметь хорошо применять их в своё время и в своём месте.

---
Предупреждаю только невежественных Критиков или неспособных Цензоров Нострадамуса, чтобы они не спешили воображать, будто это Латинское Четверостишие могло бы быть подложным и подделанным каким-нибудь злонамеренным умом, на том основании, что, возможно, оно не встречается в первых и старых Изданиях семи первых Центурий, посвящённых Цезарю. Ибо если бы его подделали, не преминули бы поместить его либо в начале, либо в конце всех Центурий нашего Оракула — тем более что обычно ставят всегда в начале, а не в конце сочинений, которые дают Публике, те маленькие предуведомления, которые к ним прибавляют, никогда неуместно их не перемежая; или же те, кто захотел бы заключить этот Рифмованный стих между двумя Центуриями, чтобы злонамеренно намекнуть через это на какую-нибудь тайну, не выбрали бы, конечно, того, что сделал сам Нострадамус, а именно поместил его между шестой и седьмой, чтобы отметить и указать обстоятельство времени, переходя от шестисот к семистам*, во время всеобщего наступления (commun avènement); но они поместили бы его, без сомнения, скорее между пятой и шестой, к чему, кажется, время, в какое эти предполагаемые Авторы жили тогда, должно было бы их побудить, дабы иметь удовольствие ещё при жизни видеть, к чему его приложат. К тому же, кто в мире, скажите на милость, подумал бы, подделывая его, соблюсти в нём точно правила или наставления Сильвия? Итак, я заключаю и утверждаю, что даже если бы оно начало появляться на свет только в 1568 году, через два года после смерти Нострадамуса, оно не перестаёт от этого быть его сочинением, подобно последним посмертным Центуриям и другим также посмертным Четверостишиям, в чём весь мир соглашается и должен соглашаться.

Итак, поскольку этот маленький Латинский Рифмованный стих есть с достоверностью и истинно сочинение Нострадамуса, я переведу его чисто и просто в угоду Любопытным, не знающим грамоты. Сделаю это тем охотнее, что я видел людей, которые слыли и полагали себя за знатоков, и однако же имели достаточно труда, чтобы прилично из него выпутаться, по недосмотру: они не заметили сперва, что prophanum vulgus или vulgare prophane (профанная чернь, чернь профанная) и эти другие слова rite sacer (должным образом посвящённый) образуют здесь род Антитезы по смыслу как бы противоположному и противолежащему, потому что профанная чернь не может здесь означать ничего иного, кроме Мирян вообще, или, если хотите, светских людей, которые не посвящены и не освящены Богу более особенным образом, чем прочие, — в противоположность Монаху или Священнику (светскому), которые освящены Богу своим чином и состоянием Церковным более торжественно и более особенным образом, нежели Миряне, кои по этой причине названы у Нострадамуса профанами.

Заметив это , остаётся только знать, что Blemit — это греческое слово, латинизированное, означающее безумцев, упрямцев, которые воображают, будто они одни на свете получили в удел здравый смысл, — каковы суть все те умы, что называются одержимыми или привязанными к своему собственному мнению и единственному чувству, противному всему остальному миру. Под этим словом, взятым из греческого βλέμμα (взгляд, усмотрение? [прим. пер.]), Оракул хочет сказать, что им очень нужно будет высморкаться*; ибо, думая иметь суждение весьма чистое и весьма острое, какое обыкновенно имеет тот, кого называют vir emunctae naris (человек с вычищенным носом, т.е. проницательный), они, напротив, имеют его весьма заражённым и весьма испорченным, подобно тем сопливым, которые не могут различать запахов. Наконец, нужно ещё знать, что Barbari, Варвары, не означают здесь жителей Туниса или Алжира (например), но лишь тех, кто не обременён большим запасом Латыни, о ком можно сказать, что когда они хотят говорить на этом языке, то оказываются словно в Тунисе (т.е. дикими). Вот почему Варварами в это время именуются лишь бедные плохие латинисты, которым Нострадамус велит отнюдь не прикасаться, а скорее отступить прочь от этих Пророчеств, как людям, неспособным и носа в них показать.

Мы приведём в другом месте причины, почему Оракул Франции исключает из чтения сих Пророчеств всех Астрологов, которые обычно суть люди умные, искусные и наиболее способные, как кажется, быть истинными Истолкователями, — но это будет уже в другом Сочинении; мы поговорим о том в своё время и в своём месте.

Объяснив всё это, я переведу это Четверостишие просто, следующим образом:

«Пусть те, кто прочитает мои стихи, здесь присутствующие (hosce verfus),
Не преминут тотчас их критиковать», — как если бы он хотел добавить: «ибо этого я и ожидаю».*

«Пусть чернь профанная, которая не имеет образования, не касается их даже рукой, чтобы с ними обращаться.

Пусть все Астрологи, упрямые умы и люди без Латыни глядят на них лишь издали.

Пусть тот, кто поступит иначе, то есть не удовольствуется тем, чтобы видеть их и перебирать руками, но захочет часто их читать и часто над ними размышлять или задумываться, — пусть таковый, говорю я, будет должным образом посвящён (sacer) по обычаю».*

Ибо не следует понимать здесь sacer в превратном смысле, как сделал Вергилий: auri sacra fames (проклятая жажда золота).


Перейдём же теперь к Французским Четверостишиям Нострадамуса и посмотрим, как он там ещё более счастливо подражал Сильвию в Синтаксисе обыкновенном или правильном — и вот он, плод или результат нашего второго замечания или размышления. Цент. II, Q. XVIII.